Mūsdienu krievu literatūra krievu valodas kā svešvalodas pasniegšanā

Mūsdienu krievu literatūra krievu valodas kā svešvalodas pasniegšanā

3. Mākslinieciskais teksts krievu valodas kā svešvalodas stundās

Отрывки из произведений современных авторов

ТИМУР КИБИРОВ
ВНЕКЛАССНОЕ ЧТЕНИЕ

Розы цветут! Красота, красота!
Скоро узрим мы младенца Христа!
Андерсен

1
Торопясь, торжествуя заране,
мальчик выскочит вновь из толпы
и опять завизжит — «А король-то, король-то…»

и вдруг умолкнет,
увидев внезапно,
что не только король,
но и вся его свита,
министры, лейб-гвардия, фрейлины,
даже сами портняжки-обманщики —

голые!
Все буквально
в чем мать родила!

И обернувшись растерянно
к толпам народным,
он узрит лишь нагие тела,
обнаженную
жалкую плоть человечью.

И совсем уж смутившись и струсив,
почувствует голую,
гусиную, синюю
кожу свою мальчуковую

и дальше увидит нагие деревья,
увидит, что лес обнажился,
что поля опустели,
что пустынна нагая земля

и что скоро зима…

Кто же, ну кто же укутает нас,
разоблаченных?
Кто же, ну кто же прикроет нас,
голеньких
рыцарей голого короля?

2
Наш-то король — гол,
а вот их королева — снежная,
тьма и стужа кромешная!
Против него —
ого-го!

Ни гу-гу…
Вот и лежи на снегу.

Вот и решай,
глупенький Кай.

Вот и иди,
глупая Герда.

Там, впереди —
Царствие смерти.

Там, позади —
розы цветут.

Ну, не цветут…
Ну, отцвели…
Ну так и что ж?

Скоро — узришь.
Если— дойдешь.

* * *
У монитора
в час полнощный
муж-юноша сидит.
В душе тоска, в уме сомненья,
и, сумрачный, он вопрошает Яndex
и другие поисковые системы —

«О, разрешите мне загадку жизни,
Мучительно старинную загадку!!»

И Rambler отвечает,
на все вопросы отвечает Rambler!

Проще простого
Click — и готово:

Вы искали: Смысл жизни,
найдено сайтов: 111444,
документов: 2724010,
новых: 3915


ЭПИЛОГ

Короче — чего же ты все-таки хочешь?
Чего ты взыскуешь? О чем ты хлопочешь,
лопочешь, бормочешь и даже пророчишь
столь невразумительно, столь горячо?
в какие зовешь лучезарные дали?….

Ты знаешь, мы жили тогда на Урале,
тогда нами правил Никита Хрущев.
Но это не важно...
Гораздо важнее,
что были тогда мандарины в продмагах
ужасною редкостью… В общем, короче —
вторые каникулы в жизни, а я
болею четвертые сутки… Той ночью

стояли за окнами тьма и зима,
и Пермь незнакомая тихо лежала
в снегах неподъемных. И елка мерцала
гирляндою, и отражалась в шкафу
мучительно. И, в полусне забываясь,
я страшное видел и, просыпаясь,
от боли и ужаса тихо скулил,
боясь и надеясь сестру разбудить.

А чем я болел, и куда наша мама
уехала — я не припомню… Наверно,
на сессию в Нальчик. А папа в ту ночь
как раз оказался дежурным по части…

И жар нарастал,
и ночь не кончалась,
и тени на кухне все громче и громче
шушукались, крались, хихикали мерзко!

От них я в аду раскаленном скрывался,
под ватным покровом горел-задыхался…
и плавился в невыносимом поту…

Короче — вот тут-то, в последний момент —
я знаю, он был в самом деле последним! —

вот тут-то и щелкнул английский замок,
вот тут-то и свет загорелся в прихожей!
И папа склонился — «Ну как ты, сынок?» —
и тут же огромный шуршащий кулек
он вывалил прямо в кровать мне и тут же,
губами прохладными поцеловав
мой лоб воспаленный, шепнув — «Только Сашке
оставь обязательно, слышишь!», исчез…
Короче —
я весь в мандаринах волшебных лежал,
вдыхал аромат их морозный, срывал
я с них кожуру ледяную, глотал
их сок невозможный, невообразимый…

Сестре я почти ничего не оставил…

Короче —
вот это, вот это одно —
что мне в ощущениях было дано!

Вот эту прохладу
в горячем бреду
с тех пор я ищу
и никак не найду,
вот эту надежду
на то, что Отец
(как это ни странно)
придет наконец!

И все, что казалось
невыносимым
для наших испуганных душ,
окажется вдруг так легко излечимым —
как свинка, ветрянка,
короче — коклюш!


МАРИНА ПАЛЕЙ
МЕСТОРОЖДЕНИЕ ВЕТРА (отрывок)

Служащий, привычный убивать время кроссвордом, конечно, с ходу сообразит, что “трехколесная или двухколесная машина с седлом” — это велосипед.
Коллеги скорее всего не заметят, как он сразу же скиснет, как старательно засмеется, слушая анекдот... Под шумок он вышмыгнет покурить — и там (подоконник, банка с окурками) наконец-то отпустит подтяжки, обвянет, состарится...
С трехколесным велосипедом была долгая счастливая жизнь, лет до пяти. Хруст гравия под колесами, очень разный в мае и в октябре (а названия месяцев ездок тогда еще твердо не знал), сменялся скрипом паркета в бессрочном электрическом вечере: мелькали знакомые залысины половиц, хрустели клавиши-деревяшки по всей сложенной в елочку дальней дороге — с лыжами, телефоном, коляской, вешалкой, страшным сундуком, спиннингом, стулом, корытом, а назад — наоборот, где лево — там право, и снова: от входных дверей — до кладовки, и снова: от кладовки — до входных дверей, и снова: от входных дверей до кладовки, и снова, и снова, и снова, и вот велосипед опять вырывается в май, парк, в еще мокроватый хруст гравия...
...Он давно погиб в духоте темной кладовки, придавленный ящиком с утюгом и гвоздями, все звал детей, но их не было, и жизнь его отлетела в тридесятое царство вместе с мыльными пузырями проведенных с ним дней, каждый пузырь размером в слона. Звони! Пиши!
Двухколесный не подпускал. Ух, как злобно врезался он твердым своим хребтом — прямо в пах, в нежный мешочек с незрелым еще семенем! Дикий жеребец, жестокий и хитрый...
“Вот! вот! — вскричал психиатр. — Пах! Жеребец! Именно так! Скажите, — он направил свет прямо в лицо пациенту, — каковы были в юности ваши отношения с отцом?” “У меня не было отца, — сказал служащий. — Только мать. Я дитя революции”. “Но ведь не от лозунгов же она забеременела, я извиняюсь”, — сказал психиатр. “Нет, — согласился служащий. — Ей ветром надуло”.
...Дикий жеребец, жестокий и хитрый, — он не давал человеку даже на миг удержаться в седле. Человек только и мог что, стоя на педали одной ногой, ковылять другой, подскакивая, как курица. Вот уродство! Позорище! А велосипед диктовал: “Ты не ездок, понял? Ты пешеход. И пешеходом подохнешь. Делай ножкой топ-топ. Ты меня понял?” Все дворовые окна вылупились ради такой потехи, все дома, вниз по улице, раззявили двери, беззвучно хохотали статуи голых девушек в ночном парке... А человек (тогда еще молодой человек) знал о себе совершенно точно, что он — не только пешеход, абонент, гражданин... Какой ужас — вот так и прожить свою жизнь вежливым пассажиром трамвая! И снова садился в седло.
Некоторые полагают, что искры из глаз — просто метафора. Расхожая неосведомленность. Спектр их, кстати говоря, зависит от многих причин. В первую очередь, конечно, от величины ударной силы и конкретной точки ее приложения. Угла направления силы. Принципиальной готовности объекта к получению ран и увечий. Погоды. Ну и так далее. А вот, например, зубы выплевывать совсем не больно. Только всякий раз напоминает сон.
Вообще-то любую боль терпеть можно. А какую нельзя — мозг знает и сам выключается.
“Послушайте, — сказал психиатр, — вы же наделаете себе серьезных дел! Вы же когда-нибудь так шандарахнетесь, что... Повезет, если сразу готов — и в сторону. А если мужчиной перестанете быть? Как у вас, кстати, с половой функцией? Расстройств не бывает? Пока не бывает. А станете продолжать свои экзерсисы — можете получить очень серьезную травму и нарушить функцию... Хуже этого, если вы еще не поняли, ничего нет”.
Служащий, сидя на стуле боком, профессионально смотрел в окно. Велосипедист в черной футболке и красной шапочке, хищно выгнув спину, гнал с вершины поросшего елью холма. Дома с деревянными башенками и верандами еще спали. Сорока, вспорхнув на синий забор, качнула хвостом.


ЗАХАР ПРИЛЕПИН
БОТИНКИ, ПОЛНЫЕ ГОРЯЧЕЙ ВОДКИ: ПАЦАНСКИЕ РАССКАЗЫ
ПАЦАНСКИЙ РАССКАЗ (ОТРЫВОК)

Деревня кривилась заборами, цвела лопухами, размахивала вывешенным на веревки бельем.
– А что, тут телок нет совсем? – спросил Рубчик.
– Порезали всех, – ответил братик.
– В смысле?
– На зиму коров оставляют, телок режут по осени, продают.
– Да пошел ты.
– Тормози, приехали. Вон стоит наша красотка. Запомни, Рубчик, эту минуту. Так начинался большой бизнес, сделавший нас самыми богатыми людьми в городе.
Белолобый, в обильных родинках продавец для такого важного случая принарядился и вышел из дома в пиджаке, который, видимо, надевал последний раз на выпускном. На ногах, впрочем, были калоши.
Братик воззрился на продавца иронично, и глазами перебегал с одной родинки на другую, словно пересчитывая их. Казалось, что от волнения у продавца появилось на лице несколько новых родинок.
– Эко тебя… вызвездило, – сказал братик.
– А? – сказал продавец.
– Считай, – сказал братик, и передал деньги.
Рубчик в это время мечтательно обходил «копейку», и было видно, что с каждым кругом
она нравится ему все больше. Поглаживая ее ладонью по капоту и постукивая носком ботинка по колесам, Рубчик улыбался. Продавец все время путался в пересчете денег и переступал с ноги на ногу, торопливо мусоля купюры. Потом убрал их в карман.
– Чего ты убрал? – спросил братик. – Все правильно?
– Все правильно, – быстро ответил продавец. И добавил: – Дома пересчитаю. Он смотрел куда-то поверх братика и делал странные движения лицом, от чего казалось, что родинки на его лбу и щеках перебегают с места на место. Братик обернулся. Ко двору шло несколько парней, числом пять, нарочито неспешных и старательно настраивающих себя на суровый лад. Рубчик по-прежнему улыбался, и выглядел так, словно рад был грядущему знакомству, хотя мне казалось, что для веселия нет ни одной причины.
Подходящие начали подавать голоса еще издалека. Всевозможными междометиями они приветствовали продавца «копейки», но тот не отзывался.
– Ключи дай, – сказал братик спокойно. Он всегда быстро соображал.
– А? – спросил белолобый.
– Ключи. От машины. Дай. – И протянул ладонь. В нее легли нагретые обильно вспотевшей рукой белолобого ключи. Братик, по всей видимости, осознавал, что мы сейчас можем легко свалить, оставив белолобого разбираться с деревенской братвой – но так вот сразу, после покупки, бросать продавца ему, видимо, не желалось.
Не по-людски это. И мы дождались, когда гости подошли и встали полукругом – руки в карманах телогреек, телогрейки надеты либо на голое тело, либо на грязную майку. Август был, я же говорю. Рубчик вытащил из кармана коробок спичек и подошел к нам, оставив «копейку». Я знал, зачем он вытаскивает коробок, я уже видел этот номер. Он сейчас будет им тихонько трясти, и поглаживать его в своих заскорузлых пальцах, а потом, в какой-то момент, легким, не пугающим движением подбросит вверх. Пока стоящий напротив него будет сопровождать глазами полет коробка, ему в челюсть влетит маленький, но очень твердый кулак Рубчика. Рубчик мог бы еще после этого фокуса поймать коробок, но он не любит дешевых эффектов.
– Ну что, лобан, созрел? – спросили пришедшие нашего продавца, с напряженным интересом оглядевая нас и машину Рубчика. Братик убрал ключи в карман. Рубчик достал спичку и стал ее жевать.
– Оглох, что ли, лобан? – спросили белолобого, и тот раскрыл безвольный рот, не в силах издать и звука.
– А что за проблема, парни? – спросил братик миролюбиво.
– Это же не твоя проблема, – ответил ему один из пришедших, но согласия в их рядах не было, и одновременно в разговор вступил второй.
– Ты деньги привез за тачку? Отдашь их нам. Лобан нам должен.
– Всем что ли поровну раздать? – спросил братик наивно.
– Нет, только мне, – ответил один из пятырых.


АРТУР ГИВАРГИЗОВ
* * *
И все-таки моя кошка
Мне кого-то напоминает.
Особенно, когда лает
И клювом стучит в окошко.

Цветочки
Шарик, сидя на цепочке,
разговаривал с собой:
«На цепи сидеть — цветочки.
Эти, как их?
Зверобой!»

Я Вас не люблю
Я не люблю четыре вещи:
будильник, лёд и пианино...
Махровый шарф, зубные клещи,
шнурки и щётку для ботинок...
Пыль под диваном, швабру, веник,
какао, Вас, тетради в клетку...
Все дни, включая понедельник,
соседку слева и соседку
справа.
(Проигрыш)

Это я любя
Там, за окошком, кусочек неба,
Клубочек дыма и самолёт.
А здесь, в квартире, кусочек хлеба,
Клубочек пыли и серый кот.
Я дал бы Ваське одну сосиску,
Себе четыре, но их ведь нет.
«Сходил бы, Васька, купил по списку:
сосиски, масло и сигарет».
Не отвечает. Мол, сплю, не слышу.
Ну-ну, посмотрим, чья возьмёт.
Ах ты ленивый, глухой, бесстыжий,
Костлявый, пыльный, облезлый кот.

Это вредно
Двадцать километров до пещеры.
Не летит дракон, идёт пешком.
Потому что милиционеры
очень уж тяжёлая еда.
Двигался дракон на юго–запад,
без дороги, в полной темноте.
Шёл из пасти неприятный запах.
И стреляло что–то в животе.

Контракт
У генерала частый пульс;
Наверно, завтра будет жарко.
Побьют, наверно, ну и пусть.
Хотя, себя, конечно, жалко.
Ещё и не прошёл синяк
Под глазом, с прошлой жаркой схватки.
Опять компрессы, мази, ватки...
Но что поделаешь — контракт.

ВИКТОР ПЕЛЕВИН
ВСТРОЕННЫЙ НАПОМИНАТЕЛЬ

— Вибрационализм,— сказал Никсим Сколповский, обращаясь к нескольким пожилым женщинам, по виду — работницам фабрики «Буревестник», непонятно как оказавшимся на авангардной выставке,— это направление в искусстве, исходящее из того, что мы живем в колеблющемся мире и сами являемся совокупностью колебаний.
Женщины испуганно притихли. Никсим поправил непрозрачные очки с узкими прорезями и продолжил:
— Но простое отражение этой концепции в артефакте еще не приведет к появлению произведения вибрационалистического искусства. Чистая фиксация идей неминуемо отбросит нас на исхоженный пустырь концептуализма. С другой стороны, возможность вибрационалистической интерпретации любого художественного объекта приводит к тому, что границы вибрационализма оказываются размытыми и как бы несуществующими. Поэтому задача художника-вибрационалиста — проскочить между Сциллой концептуализма и Харибдой теоретизирования постфактум.
Женщины сделали по крохотному шажку в направлению геометрического центра всей группы, и стало казаться, что их чуть меньше, чем на самом деле. Никсим вынул из нагрудного кармана расшитый серебряными вестниками робы маленький штангенциркуль, чуть раздвинул его губки и поглядел сквозь щель на тускло-розовый свет лампы смерти.
— Дифракция,— объяснил он женщинам, пряча инструмент. Одно из явлений, лежащих в основе вибрационализма. И свет, и тень, и штангенциркуль являются колебаниями, но относятся к разным частотным областям. Дифракция — то есть огибание светом препятствий — с точки зрения чистого вибрационализма равнозначна интерференции, как иногда называют наложение колебаний друг на друга. Вибрационализм разгромил догмы так называемой физики, по которым складываться могут только колебания одной частоты. Человек, например,— результат сложения самых грубых, медленных колебаний, дающих физическое тело (Никсим провел выкрашенным в красный цвет пальцем по своему животу), с более тонкими и быстрыми, составляющими то, что раньше называлось душой. Самые тонкие из доступных людям вибраций как раз и являюется идеей вибрационализма, поэтому неудивительно, что как направление человеческой мысли он появился только сейчас и доступен немногим.
Женщины, и так не особого роста, казались теперь гораздо ниже, какая-то вековая горечь была в складкох у их губ.
— Но что же является задачай вибрационалистического искусства? Какой художественный принцип должен лежать в его основе? Объясняю. То, что человек - продукт наложения и взаиомпроникновения вибраций самых различных частот, незаметно именно потому, что спектр этих колебаний крайне широк. Но если выделить две узких полосы вибрациы, относящихся к разным частотным областям, и наложить их друг на друга, мы получим — как в случае со штангенциркулем и светом — необычайный результат. Полоска света между сведенными почти вплотную губками кажется гораздо шире, чем на самом деле. Но это физический эффект. А задачей вибрационализма является поиск подобных эстетических и магических эффектов путем экспериментального наложения друг на друга колебаний разных частот.
Женщины, до этого изредка оглядывавшиеся на входную дверь, теперь словно в чем-то смирились и уже не отрывали взгляда от стека-указки, которым Никсим похлопывал себя по ноге.
— Пример вибрационалистического произведения искусства — перед вами!
Никсим стремительно повернулся, задев тяжелой саблей какую-то картонную коробку с фиолетовыми кругами на гранях, и указал стеком на стоящую у стены грубую человекоподобную фигуру, собранную из множества случайных предметов, стянутых тонкими проволочками — все проволочки, спелтаясь, сходились к голове, где среди загадочных стеклянных шариков виднелся небольшой электромотор и узкий диск пилы.
— Это одноразовый вибрационалистический манекен с дистанционным ликвидатором и встроенным напоминателем о смерти. Здесь, в соответствии с принципами вибрационализма, соединена узкакя полоса низкочастотных колебаний абсолютного - то есть металлический корпус, и полоса вибраций той частоты, которая относится уже к идеальному миру — радиоуправляемая конечность бытия. Сама по себе конечность бытия является очень широким поддиапазоном смысловых вибраций, и, чтобы сузить ее до четкой линии, подобной по ширине полосе частот, составляющей каркас, она уменьшена до размеров управляемости по радио. Если вы вдумаетесь в это, то поймете всю глубину использованной символики. Кроме радиоуправляемого ликвидатора, манекен снабжен встроенным напоминателем о смерти — звоночком, который включается одновременно с началом работы электропилы. Напоминание о приближаюшемся распаде тому, кто не в состоянии этого осознать,— то есть вибрационалистическому манекену — и является источником морально— эстетического эффекта.
Женщины были уже почти не видны, и об их существовании напоминала только тихая песня по радио. Звякая коньками о кафельный пол, Никсим подошел к одному из стоявших вдоль стены лиловых сундуков, вытащил из него маленький зеленый ящичек со сделанной из вилки антенной и нажал кнопку.
В голове у манекена зажужжало — завертелся диск пилы, и тонкие проволочки стали рваться одна за другой. Почти одновременно тонко и жалобно запел звонок, напомнив всем звук забытого в песках будильника, добросовестно сработавшего в срок, хоть хозяин его уже далеко и неизвестно, жив ли, а единственные безразличные слушатели — муравьиные львы да их маленькие коричневые друзья. В зале повеяло тоской.
Все больше проволочек разрывалось под зубьями стального диска, и конечности манекена, мелко дрожа, ослабевали и подгибались. Вот отпала левая кисть, за ней — выполненное в виде ладони ухо, потом из сердечной сумки вывалился мешочек с сухими растениями, увлекая за собой сделанный из длинной цепи кишечник, покатились по полу гнилые дыни легких и наконец с октябрьским утренним грохотом рухнул тяжелый каркас. Звонок стих, умолк и мотор, на ось которого намоталось толстое проволочное веретено.
— Sic! — сказал Никсим, нагибаясь к полу, чтобы разглядеть своих слушательниц.— Встроенный напоминатель предупредил о надвигающейся смерти, но мог ли манекен услышать его звон? А если и мог, понял ли он его значение? Над этим и предлагает задуматься вибрационализм.
На полу что-то мелко зашевелилось и пискнуло. Никсим вынул из-за пазухи кипарисовую метелку и замел все, что там оставалось, на маленький серебряный совочек. Затем поднялся, подошел к столу, взял валявшийся среди разбросанных манифестов пустой конверт и ссыпал туда все, что было на совке. Кинув конверт в сундук, он скрестил руки на груди и вздохнул. Ни одного интересного посетителя сегодня не было. К тому же с самого утра — а если точно, с девяти пятнадцати - ужасно болел дырявый коренной зуб, отчего противно звенело в голове и было совершенно невозможно думать о вибрационализме.

САША СОКОЛОВ
ШКОЛА ДЛЯ ДУРАКОВ
(ОТРЫВОК)

Я увидел маленькую девочку, она вела на верёвке собаку — обыкновенную, простую собаку — они шли в сторону станции. Я знал, сейчас девочка идёт на пруд, она будет купаться и купать свою простую собаку, а затем минует сколько-то лет, девочка станет взрослой и начнёт жить взрослой жизнью: выйдет замуж, будет читать серьёзные книги, спешить и опаздывать на работу, покупать мебель, часами говорить по телефону, стирать чулки, готовить есть себе и другим, ходить в гости и пьянеть от вина, завидовать соседям и птицам, следить за метеосводками, вытирать пыль, считать копейки, ждать ребёнка, ходить к зубному, отдавать туфли в ремонт, нравиться мужчинам, смотреть в окно на проезжающие автомобили, посещать концерты и музеи, смеяться, когда не смешно, краснеть, когда стыдно, плакать, когда плачется, кричать от боли, стонать от прикосновений любимого, постепенно седеть, красить ресницы и волосы, мыть руки перед обедом, а ноги — перед сном, платить пени, расписываться в получении переводов, листать журналы, встречать
на улицах старых знакомых, выступать на собраниях, хоронить родственников, греметь посудой на кухне, пробовать курить, пересказывать сюжеты фильмов, дерзить начальству, жаловаться, что опять мигрень, выезжать за город и собирать грибы, изменять мужу, бегать по магазинам, смотреть салюты, любить Шопена, нести вздор, бояться пополнеть, мечтать о поездке за границу, думать о самоубийстве, ругать неисправные лифты, копить на чёрный день, петь романсы, ждать ребёнка, хранить давние фотографии, продвигаться по службе, визжать от ужаса, осуждающе качать головой, сетовать на бесконечные дожди, сожалеть об утраченном, слушать последние известия по радио, ловить такси, ездить на юг, воспитывать детей, часами простаивать в очередях, непоправимо стареть, одеваться по моде, ругать правительство, жить по инерции, пить корвалол, проклинать мужа, сидеть на диете, уходить и возвращаться, красить губы, не желать ничего больше, навещать родителей, считать, что всё кончено, а также — что вельвет (драпбатистшёлк-ситецсафьян) очень практичный, сидеть на бюллетене, лгать подругам и родственникам, забывать обо всём на свете, занимать деньги, жить, как живут все, и вспоминать дачу, пруд и простую собаку...